Неточные совпадения
— Вот-с, в контракте сказано, что на ваш счет, — сказал Иван Матвеевич, издали
показывая пальцем в
бумаге, где это сказано. — Тысячу триста пятьдесят четыре рубля двадцать восемь копеек ассигнациями всего-с! — кротко заключил он, спрятав обе руки с контрактом назади.
Рук своих он как будто стыдился, и когда говорил, то старался прятать или обе за спину, или одну за пазуху, а другую за спину. Подавая начальнику
бумагу и объясняясь, он одну руку держал на спине, а средним пальцем другой руки, ногтем вниз, осторожно
показывал какую-нибудь строку или слово и,
показав, тотчас прятал руку назад, может быть, оттого, что пальцы были толстоваты, красноваты и немного тряслись, и ему не без причины казалось не совсем приличным выставлять их часто напоказ.
— Хочется думать, что молодежь понимает свою задачу, — сказал патрон, подвинув Самгину пачку
бумаг, и встал; халат распахнулся,
показав шелковое белье на крепком теле циркового борца. — Разумеется, людям придется вести борьбу на два фронта, — внушительно говорил он, расхаживая по кабинету, вытирая платком пальцы. — Да, на два: против лиходеев справа, которые доводят народ снова до пугачевщины, как было на юге, и против анархии отчаявшихся.
— Так сыскать его, — закричал Троекуров, начинающий сумневаться. —
Покажи мне твои хваленые приметы, — сказал он исправнику, который тотчас и подал ему
бумагу. — Гм, гм, двадцать три года… Оно так, да это еще ничего не доказывает. Что же учитель?
Чтоб занять его чем-нибудь, пока адмирал читал привезенную им
бумагу, я
показывал ему разные картинки, между прочим прошлогодних женских мод.
«Что я
покажу?» — ворчал я в отчаянии, глядя на белую
бумагу. Среди этих терминов из живого слова только и остаются несколько глаголов и между ними еще вспомогательный: много помощи от него!
Спросили, когда будут полномочные. «Из Едо… не получено… об этом». Ну пошел свое! Хагивари и Саброски начали делать нам знаки,
показывая на
бумагу, что вот какое чудо случилось: только заговорили о ней, и она и пришла! Тут уже никто не выдержал, и они сами, и все мы стали смеяться.
Бумага писана была от президента горочью Абе-Исен-о-ками-сама к обоим губернаторам о том, что едут полномочные, но кто именно, когда они едут, выехали ли, в дороге ли — об этом ни слова.
На одном берегу собралось множество народа; некоторые просили знаками наших пристать,
показывая какую-то
бумагу, и когда они пристали, то корейцы
бумаги не дали, а привели одного мужчину, положили его на землю и начали бить какой-то палкой в виде лопатки.
— Нам, брат, этой
бумаги целые вороха
показывали — да пустое дело вышло! а с тобой нам ссылаться не пригоже, потому ты, и по обличью видно, беспутной оной Клемантинки лазутчик! — кричали одни.
Напрасно протестовал и сопротивлялся приезжий, напрасно
показывал какие-то
бумаги, народ ничему не верил и не выпускал его.
Но когда прошло известное время, и он ничего не устроил, ничего не
показал, и когда, по закону борьбы за существование, точно такие же, как и он, научившиеся писать и понимать
бумаги, представительные и беспринципные чиновники вытеснили его, и он должен был выйти в отставку, то всем стало ясно, что он был не только не особенно умный и не глубокомысленный человек, но очень ограниченный и мало образованный, хотя и очень самоуверенный человек, который едва-едва поднимался в своих взглядах до уровня передовых статей самых пошлых консервативных газет.
Вот за шампанским кончает обед шумная компания… Вскакивает, жестикулирует, убеждает кого-то франт в смокинге, с брюшком. Набеленная, с накрашенными губами дама курит папиросу и пускает дым в лицо и подливает вино в стакан человеку во френче. Ему, видимо, неловко в этой компании, но он в центре внимания. К нему относятся убеждающие жесты жирного франта. С другой стороны около него трется юркий человек и
показывает какие-то
бумаги. Обхаживаемый отводит рукой и не глядит, а тот все лезет, лезет…
В первых числах декабря, часов в девять утром, Матвей сказал мне, что квартальный надзиратель желает меня видеть. Я не мог догадаться, что его привело ко мне, и велел просить. Квартальный
показал мне клочок
бумаги, на котором было написано, что он «пригласил меня в 10 часов утра в III Отделение собств. е. в. канцелярии».
Князь П. В. Долгорукий первый догадался взять лист
бумаги и записать оба тоста. Он записал верно, другие пополнили. Мы
показали Маццини и другим и составили тот текст (с легкими и несущественными переменами), который, как электрическая искра, облетел Европу, вызывая крик восторга и рев негодования…
Прежде всякого вызова, более года тому назад, положено было запрещение на мое именье, отобраны деловые
бумаги, находившиеся в частных руках, наконец, захвачены деньги, 10000 фp., высланные мне из Москвы. Такие строгие и чрезвычайные меры против меня
показывают, что я не только в чем-то обвиняем, но что, прежде всякого вопроса, всякого суда, признан виновным и наказан — лишением части моих средств.
Помолчали. Вдруг как вскочит Абдул, достал сундучок, вынул перо,
бумаги лоскут и чернила, сунул Жилину, хлопнул по плечу,
показывает: «пиши». Согласился на 500 рублей.
— Игнатий Львович, вы, кажется, считаете меня за какого-то шута горохового? А не угодно ли вам
показать опись, по которой вы получали
бумаги и документы при передаче опекунских дел?
Доктор
показал мне целую кипу
бумаг, написанных им, как он говорил, в защиту правды и из человеколюбия.
Даже опытным полем нельзя назвать эту фирму, так как в ней только пять десятин и по качествам своим, как сказано в одной казенной
бумаге, земля нарочно выбрана ниже среднего достоинства, «с целью
показать населению примером, что при известном уходе и лучшей обработке можно и на ней добиться удовлетворительного результата».
И хозяин вдруг встревожится, бросится в палатку и почнет там наскоро подальше прибирать, что не всякому можно
показывать. Кто понял речи прибежавшего паренька, тот, ни слова не молвив, сейчас же из лавки вон. Тут и другие смекнут, что чем-то нездоровым запахло, тоже из лавки вон. Сколько бы кто ни учился, сколько бы ни знал языков, ежели он не офеня или не раскольник, ни за что не поймет, чем паренек так напугал хозяина. А это он ему по-офенски вскричал: «Начальство в лавку идет
бумаги читать».
Ссылался на печатную родословную книгу,
показывал родовые
бумаги, и в речах его правда была.
— С моим песком Чапурин уверится, — начал паломник. — Этот песок хоть на монетный двор — настоящий. Уверившись, Чапурин
бумагу подпишет, три тысячи на ассигнации выдаст мне. Недели через три после того надо ему тысяч на шесть ассигнациями настоящего песку
показать, — вот, мол, на твою долю сколько выручено. Тогда он пятидесяти тысяч целковых не пожалеет… Понял?
Пока Алексей справлял семипоклонный начáл, голова раздумывал: «Оставаться ему не годится… Узнает Морковкин про Ветлугу, разом его приплетет… А этот на следствии
покажет, что я посылал… Съездить, видно, завтра в приказ да выдать бумагу-то… А тенетник-от!.. А мошки-то!.. Приспичило же пострела в такое нужное время!..»
Когда Фленушка вошла в келью Манефы, та
показала ей на стол, где уже лежала
бумага и стояла чернильница. Манефа сказала...
— За себя нимало не опасаюсь я, — молвила спокойно Манефа. — Мало ль кто ко мне наезжает в обитель — всему начальству известно, что у меня всегда большой съезд живет. Имею отвод, по торговому, мол, делу приезжают. Не даром же плачу гильдию. И
бумаги такие есть у меня, доверенности от купцов разных городов… Коснулись бы тебя — ответ у нас готов: приезжал, дескать, из Москвы от Мартыновых по торговле красным товаром. И документы
показала бы.
Когда родич его князь Потемкин возвысился, Игнатий поехал к нему в Петербург,
показал какие-то
бумаги, и «великолепный князь Тавриды» признал раскольничьего инока своим родственником.
А мне потом и письмо Марья Ивановна
показывала, оно тоже в
бумагах покойного Андроникова очутилось.
Держать в руках свое первое признанное сочинение, вышедшее на прекрасной глянцевитой
бумаге, видеть свои слова напечатанными черным, вечным, несмываемым шрифтом, ощущать могучий запах типографской краски… что может сравниться с этим удивительным впечатлением, кроме (конечно, в слабой степени) тех неописуемых блаженных чувств, которые испытывает после страшных болей впервые родившая молодая мать, когда со слабою прелестною улыбкой
показывает мужу их младенца-первенца.
— Я завтра еще
покажу эту
бумагу маркизе, а от вас всякой подлости ожидаю.
Зарницын вынул листок почтовой
бумаги и
показал несколько строчек, в которых было сказано: «У нас уж на фабриках и в казармах везде поют эту песню. Посылаю вам ее сто экземпляров и сто программ адреса. Распространяйте, и т. д.».
В изящной прозе он был менее счастлив. Он написал комедию, две повести, какой-то очерк и путешествие куда-то. Деятельность его была изумительна,
бумага так и горела под пером. Комедию и одну повесть сначала
показал дяде и просил сказать, годится ли? Дядя прочитал на выдержку несколько страниц и отослал назад, написав сверху: «Годится для… перегородки!»
Он растолкал Евсея,
показал ему на дверь, на свечку и погрозил тростью. В третьей комнате за столом сидел Александр, положив руки на стол, а на руки голову, и тоже спал. Перед ним лежала
бумага. Петр Иваныч взглянул — стихи.
Красивая рука Анны Аркадьевны, украшенная дорогими кольцами, с потухшей папиросой бессильно откинулась на ручку дивана: видно было, что ее обладательница о чем-то задумалась, что-то соображает. Перед ней на столе лежал лист
бумаги, сплошь исписанный цифрами. Изящные бронзовые часы, стоящие на камине,
показывали половина первого. В передней послышался звонок.
—
Покажите, пожалуйста, мне эту
бумагу! Любопытно посмотреть… — небрежно заметил он.
Князь, в самом деле, уже успел посвятить его во все свои дела,
показал написанное им духовное завещание, советовался с ним о покупке тех, или иных
бумаг, о продаже имеющихся у него и замене их другими.
Та же пустота везде; разумеется, ему и тут попадались кой-какие лица; изнуренная работница с коромыслом на плече, босая и выбившаяся из сил, поднималась в гору по гололедице, задыхаясь и останавливаясь; толстой и приветливой наружности поп, в домашнем подряснике, сидел перед воротами и посматривал на нее; попадались еще или поджарые подьячие, или толстый советник — и все это было так засалено, дурно одето, не от бедности, а от нечистоплотности, и все это шло с такою претензией, так непросто: титулярный советник выступал так важно, как будто он сенатор римский… а коллежский регистратор — будто он титулярный советник; проскакал еще на санках полицеймейстер; он с величайшей грацией кланялся советникам,
показывая озабоченно на
бумагу, вдетую между петлиц, — это значило, что он едет с дневным к его превосходительству…
— Да, — подтвердил и управляющий, — ни один еще министр, как нынешний, не позволял себе писать такие
бумаги князю!.. Смотрите, — присовокупил он,
показывая на несколько строчек министерской
бумаги, в которых значилось: «Находя требование московской полиции о высылке к ее производству дела о господине Тулузове совершенно незаконным, я вместе с сим предложил местному губернатору не передавать сказанного дела в Москву и производить оное во вверенной ему губернии».
И правитель дел
показал целую кипу
бумаг, при одном виде которых сенатор обмер.
— Вот, — говорил он,
показывая на эту груду
бумаг сопровождавшему его в Варшаву графу Алексею Андреевичу Аракчееву, — подневольная работа императора.
Лицо Захаревского уже явно исказилось. Александра Григорьевна несколько лет вела процесс, и не для выгоды какой-нибудь, а с целью только
показать, что она юристка и может писать деловые
бумаги. Ардальон Васильевич в этом случае был больше всех ее жертвой: она читала ему все сочиняемые ею
бумаги, которые в смысле деловом представляли совершенную чушь; требовала совета у него на них, ожидала от него похвалы им и наконец давала ему тысячу вздорнейших поручений.
— А это вот пианист Кольберт, а это художник Рагуза! — заключил он,
показывая на двух остальных своих гостей, из которых Рагуза оказался с корявым лицом, щетинистой бородой, шершавыми волосами и с мрачным взглядом; пианист же Кольберт, напротив, был с добродушною жидовскою физиономиею, с чрезвычайно прямыми ушами и с какими-то выцветшими глазами, как будто бы они сделаны у него были не из живого роговика, а из полинялой
бумаги.
— Довольно, Кириллов, уверяю вас, что довольно! — почти умолял Петр Степанович, трепеща, чтоб он не разодрал
бумагу. — Чтобы поверили, надо как можно темнее, именно так, именно одними намеками. Надо правды только уголок
показать, ровно настолько, чтоб их раздразнить. Всегда сами себе налгут больше нашего и уж себе-то, конечно, поверят больше, чем нам, а ведь это всего лучше, всего лучше! Давайте; великолепно и так; давайте, давайте!
Делать нечего, разделся мужик, а он ему и ну по живому-то месту ковырять. Ревет дурак благим матом, а он только смеется да
бумагу показывает. Тогда только кончил, как тот три золотых ему дал.
Я видел, что она положила на прилавок деньги и ей подали чашку, простую чайную чашку, очень похожую на ту, которую она давеча разбила, чтоб
показать мне и Ихменеву, какая она злая. Чашка эта стоила, может быть, копеек пятнадцать, может быть, даже и меньше. Купец завернул ее в
бумагу, завязал и отдал Нелли, которая торопливо с довольным видом вышла из лавочки.
И он начал выбрасывать из бокового кармана своего сюртука разные
бумаги, одну за другою, на стол, нетерпеливо отыскивая между ними ту, которую хотел мне
показать; но нужная
бумага, как нарочно, не отыскивалась. В нетерпении он рванул из кармана все, что захватил в нем рукой, и вдруг — что-то звонко и тяжело упало на стол… Анна Андреевна вскрикнула. Это был потерянный медальон.
Эти
бумаги она и
показывала, и ей за это деньги давали.
И развязав свою котомку, он достал из нее сложенный вчетверо лист плотной
бумаги и
показал его присутствующим.
Секретарь даже был так любезен, что
показал ей официальные
бумаги, относящиеся до выдачи Савина, так что она наконец убедилась, что его дело простое уголовное преследование и что ни о какой веревке, ожидающей его в России, не может быть и речи.
Но журнала и никаких
бумаг не было; лишь в столе капитанской каюты, в щели дальнего угла ящика, застрял обрывок письма; он хранится у меня, и я
покажу вам его как-нибудь.
Персиков побагровел, взял
бумагу и
показал ее Иванову. Тот прочел ее и иронически усмехнулся.